Иоганн Вольфганг фон Гёте

Разговоры немецких беженцев - страница № 22

С т а р и к. Хоть мне и приятно, что эта история снискала ваше одобрение, я все же огорчен, что вы ждете от меня других моральных рассказов, ибо этот у меня и первый и последний.

Л у и з а. Вряд ли вам делает честь, что в вашей коллекции нашелся всего лишь один рассказ высоконравственного содержания.

С т а р и к. Вы неверно меня поняли. Это не единственная моральная история, какую я мог бы рассказать, но все они так похожи друг на друга, что кажется, будто ты говоришь об одном и том же.

Л у и з а. Пора уж вам наконец отвыкнуть от ваших

парадоксов; они только сбивают с толку. Нельзя ли изъясняться попроще?

С т а р и к. С величайшим удовольствием. Лишь тот рассказ заслуживает название морального, который показывает нам, что человек способен поступать вопреки своему влечению, когда он видит перед собой высокую цель. Этому-то и учит нас мною рассказанная, да и всякая другая моральная история.

Л у и з а. Значит, чтобы поступать морально, я должна поступать вопреки своему влечению?

С т а р и к. Да.

Л у и з а. Даже если это доброе влечение?

С т а р и к. Никакое влечение само по себе не может быть добрым, добрым оно бывает, лишь поскольку оно порождает добро.

Л у и з а. А если человеком владеет влечение к благотворительности?

С т а р и к. Значит, надо себе воспретить и благотворительность, когда заметишь, что этим разоряешь собственный дом.

Л у и з а. А если постоянно испытываешь непреодолимое влечение к благодарности?

С т а р и к. Природа уж позаботилась о том, чтобы благодарность никогда не стала безотчетным влечением человека, Но допустим, все же стала, так и в этом случае уважения заслужит лишь тот, кто скорее выкажет себя неблагодарным, чем из любви к благодетелю совершит постыдный поступок.

Л у и з а. Значит, моральных историй все-таки может быть бесчисленное множество.

С т а р и к. В этом смысле - конечно! Но все они скажут нам не больше того, что сказал мой прокуратор; поэтому единственной в своем роде моя история может быть названа только по духу; материя же - тут вы правы! - может быть самой разнообразной.

Л у и з а. Ежели бы вы сразу выразились точнее, у нас бы и спора не было.

С т а р и к. Но не было бы и разговора. Путаница и недоразумения - источники деятельной жизни и беседы.

Л у и з а. И все же я не могу с вами полностью согласиться. Когда храбрый человек, рискуя собственной жизнью, спасает других - разве это не моральный поступок?

С т а р и к. Я бы его таковым не назвал. Но когда трусливый человек преодолевает свой страх и делает то, о чем вы говорите,- вот это будет моральный поступок.

Б а р о н е с с а. Я просила бы вас, дорогой друг, дать нам еще несколько примеров и пока что больше не вести с Луизой теоретических споров. Разумеется, прирожденное влечение к добру в душе человека нас не может не радовать. Но нет на свете ничего более прекрасного, как влечение, направляемое разумом и совестью. Если у вас в запасе найдется еще одна история в этом роде, мы охотно бы ее послушала. Я очень люблю параллельные истории. Одиа указывает на другую и объясняет ее смысл лучше всяких отвлеченных рассуждений.

С т а р и к. Я бы мог рассказать целый ряд таких историй, ибо я всегда зорко присматривался к этим свойствам души человеческой.

Л у и з а. Я только прошу об одном. Признаюсь, что не люблю историй, которые переносят нас в чуждые страны. Почему все должно непременно случаться в Италии, в Сицилии или на Востоке? Разве Неаполь, Палермо и Смирна - единственные места, где может происходить что-нибудь интересное? Пусть место действия волшебных сказок переносится в Самарканд или Ормуз, давая пишу нашему воображению. Но ежели вы хотите воздействовать на наши умы и сердца, то познакомьте нас со сценами отечественной семейной жизни, и тогда мы скорее узнаем в них самих себя и, почувствовав себя задетыми, тем тревожнее и растроганнее на них откликнемся.

С т а р и к. Постараюсь и в этом вам угодить. Только со "сценами семейной жизни" дело обстоит не так-то просто. Все они похожи одна на другую, и многие из них были уже хорошо разработаны и поставлены у нас на театре. Тем не левее я рискну рассказать вам одну историю - она похожа на то, что вы уже слышали, однако все-таки может оказаться для вас новой и интересной, ибо в ней подробно описано, что происходило в душах всех действующих лиц.

В семьях часто можно заметить, что дети наследуют черты отца или матери, как телесные, так и душевные; но нередко случается и так, что ребенок необычайным и удивительным образом соединяет в себе свойства обоих родителей.

Ярким примером тому явился молодой человек, коего я назову Фердинандом. Сложением своим он напоминал одновременно обоих родителей, и в его характере тоже можно было явственно различить их особые свойства. К нему перешел легкомысленный и веселый нрав отца, его стремление радоваться минуте, а также известная порывистость, заставлявшая его в некоторых случаях думать только о себе. От матери же он, казалось, унаследовал спокойную рассудительность, чувство правды и справедливости и наклонность жертвовать собою ради других. Поэтому нетрудно заключить, что люди, имевшие с ним дело, не могли объяснить его поступки иначе, как прибегнув к предположению, что у этого молодого человека как бы две души.

Я пропускаю множество сцен, случившихся в его юности, и расскажу лишь об одном происшествии, выставляющем в ярком свете его характер и сыгравшем весьма значительную роль в его жизни.