Иоганн Вольфганг фон Гёте

Эгмонт (Перевод Верховский) - страница № 25

К л е р х е н. Где? Под небом, которое, казалось, прекраснее раскидывалось каждый раз, когда проходил под ним тот благородный человек. Из этих окон глядели - четыре, пять голов одна над другой. У этих дверей топтались они и кланялись, когда он взглядывал на этих трусов. Ах, как они любы мне были за то, что так почитали его! Когда бы он был тиран, они могли бы отойти в сторону при его падении. Но они же любили его! О, своими руками вы охотно хватались за шапки, а меч ими схватить не можете! - Бракенбург, а мы? Нам ли бранить их? Эти руки, так часто его обнимавшие, что делают они для него? Хитростью так много дел на свете делалось. Ты знаешь все пути и перепутья, знаешь старый замок. Все можно сделать, придумай мне план!

Б р а к е н б у р г. Кабы пошли мы домой!

К л е р х е н. Ладно!

Б р а к е н б у р г. Там на углу вижу я караул Альбы. Послушай же сердцем голос благоразумия. Ведь не считаешь ты меня трусом? Разве не веришь ты, что за тебя я умереть готов? Оба мы тут с ума сошли, я не меньше тебя. Неужто не видишь ты, что есть вещи невозможные? Если бы ты пришла в себя! Ты потеряла голову.

К л е р х е н. Потеряла голову? Отвратительно! Бракенбург, вы голову потеряли. Когда вы громогласно чествовали героя, называли его другом, защитой, надеждой, возглашали ему виват, только он появлялся, - я тогда стояла в своем углу, наполовину приотворяла окошко, подслушивала, притаясь, и сердце во мне стучало сильнее, чем у вас всех, вместе взятых. Оно и теперь бьется сильнее всех ваших сердец! Вы прячетесь, когда приходится туго, вы отрекаетесь от него и не чувствуете, что сами пропадете, если он погибнет.

Б р а к е н б у р г. Иди домой.

К л е р х е н. Домой?

Б р а к е н б у р г. Опомнись же! Погляди вокруг! Это улицы, которыми ты только по воскресеньям проходила, по которым ты скромно шла в церковь, где ты, непомерно скромная, сердилась, если я с дружеским приветливым словом подходил к тебе. Ты стоишь и говоришь, и рассуждаешь на глазах всего света. Опомнись, милая! К чему это нас поведет?

К л е р х е н. Домой! Да, я прихожу в себя. Пойдем, Бракенбург, домой! Знаешь ли ты, где моя родина?

ТЮРЬМА,

освещенная одной лампой. В глубине постель.

Э г м о н т (один). Старый друг! Всегда верный сон, неужели и ты бежишь от меня, как остальные друзья? Как благожелательно нисходил ты на мою вольную голову и освещал сновидения мои, словно прекрасный миртовый венок любви. Окруженный оружием, на гребне жизненной волны, легко дыша, покоился я, словно полный растущих сил младенец, на руках у тебя. Когда бури гудели в ветвях и листьях, ветви и вершины шевелились скрипя, сердцевина сердца моего оставалась незатронутой. Что же теперь колеблет тебя? Что потрясает твердый, верный разум? Я чувствую - это звук смертоносного топора, который впивается в корни мои. Еще я стою прямо, но внутренняя дрожь пронизывает меня. Да, одолевает оно, предательское насилие, подрывает крепкий высокий ствол, и стала засыхать кора, и крона твоя трещит и расщепляется.

Отчего теперь ты, отгонявший так часто от головы своей буйные тревоги, словно мыльные пузыри, отчего не находишь ты сил отогнать предчувствие, которое клокочет в тебе безустанно? С какой поры смерть встречает тебя устрашенным? Спокойно жил ты среди переменчивых картин смерти, как и среди прочих привычных образов земли! Разве это не он, не ретивый враг, к которому так рвется навстречу крепкая грудь? Нет! Это - тюрьма, прообраз могилы, ненавистный равно герою и трусу. Непереносимо бывало мне в мягких креслах, когда на правительственных заседаниях князья толклись на одном месте, обсуждая дела, которые ничего не стоило порешить, и в мрачных стенах зала потолок и крыша давили меня. Тогда спешил я прочь, как только было возможно - и скорей на коня, дыша всей грудью! И тотчас на волю, где мы - у себя! В поле, где от земли исходит непосредственная благодать природы и чувствуешь вокруг все веющие с неба благословения светил; где мы, словно земнородные исполины, от соприкосновения с матерью нашей с большею силой порываемся ввысь; где мы во всех жилах ощущаем целое человечество и человеческие стремления; где желание прорваться вперед, осилить, захватить, волю дать мышцам своим, овладеть, покорить - все это огнем разливается по душе молодого охотника; где воин стремительно овладевает прирожденным правом на весь мир и в страшном своеволии, словно буря с градом, проносится гибелью по лугам, полям и лесам - и не ведает никаких граней, проведенных рукой человеческой.

Ты - только образ, только сон о былом счастье, которым владел я так долго; куда коварно завела тебя судьба? Или она отказывает тебе в смерти, пред ликом солнца никогда не страшной, мгновенной, - с тем, чтобы в мерзкой плесени подготовить тебе предвкушение могилы. Как противно дышит она на меня с этих камней! Уж коченеет жизнь, и перед ложем, как перед гробом, дрогнула нога.

О тревога! тревога! Ты, что раньше времени начинаешь убивать, - отпусти меня! С каких же это пор Эгмонт одинок, совершенно одинок в этом мире? Бесчувственным делает тебя сомнение, а не счастье. Неужели правый суд короля, которому ты всю жизнь доверял, неужели дружелюбие правительницы, которое было почти (ты должен в этом себе признаться)... почти любовью, неужели все это сразу, как ночью огненный узор ракет, пропало и снова оставляет тебя одного на темном пути? Разве во главе друзей твоих Оранский не отважится на смелый замысел? Разве не сплотится народ и мощным напором не выручит старого друга?

О, не сдерживайте, стены, замкнувшие меня, внушенного благом напора столь многих душ, стремящихся ко мне! И мужество, что прежде пролилось на них из глаз моих, пускай вернется теперь из их сердец опять в мое. О да, они поднимаются тысячами, они идут, они возле меня становятся! Вот их мольба спешит подняться к небу и вопиет о чуде. И если ради моего спасенья не снидет ангел, - увижу, как они мечи и копья схватят. Ворота - в щепы, расседаются решетки, и стены рушатся под их руками, - и подымается Эгмонт, счастливый, навстречу занявшемуся дню. Сколько знакомых лиц встретит меня, ликуя! Ах, Клерхен, будь ты мужчиной, верно, тебя бы первой здесь увидел я, и поблагодарил бы я за то, что взято от короля так тяжело, - свободу.