Иоганн Вольфганг фон Гёте

Эгмонт (Перевод Верховский) - страница № 28

Э г м о н т. Может ли король перелагать эту власть на другого?

С и л ь в а. "...признали мы по предварительном строгом, законном расследовании тебя, Генрих, граф Эгмонт, принц Гаврский, виновным в государственной измене и приговор постановили: имеешь ты быть с рассветом из тюрьмы на торговую площадь выведен и там перед лицом народа в предупреждение всем изменникам через отсечение головы мечом смерти предан. Дан в Брюсселе".

Число месяца и год прочитываются невнятно, так что слушающий их не разбирает.

"Фердинанд, герцог Альба, председатель суда двенадцати". Теперь ты знаешь судьбу свою. Тебе остается малое время, чтобы предаться устройству семейных дел и проститься с близкими.

Сильва с провожатыми уходит. Остаются Фердинанд и двое с факелами; сцена тускло освещена.

Э г м о н т (несколько времени углубленный в себя, стоит молча и, не оглянувшись, дает Сильве уйти. Думает, что остался один, но, подняв глаза, видит сына Альбы). Ты стоишь и не уходишь? Хочешь ли присутствием своим увеличить мое изумление, мою тревогу? Хочешь ли еще, пожалуй, принести отцу своему добрую весть о том, что я не по-мужски прихожу в отчаяние? Что ж? Скажи ему! Скажи ему, что он ни меня, ни мира не обманет. Ему, честолюбцу, сперва будут за спиной шептать потихоньку, потом все громче и громче говорить, а когда он рано или поздно спустится с этой вершины, тысячи голосов будут в лицо его кричать: "Не благо государства, не достоинство короля, не спокойствие области привели его сюда. Ради себя самого насоветовал он войну, потому что воин войной приобретает влияние. Он вызвал это чудовищное смятение, чтобы в нем оказалась надобность". И я падаю жертвой его низменной ненависти, его мелочной зависти. Да, я знаю, я должен сказать, я, умирающий, смертельно раненный, могу сказать: мне спесивец завидовал; он давно измышлял и обдумывал, как меня уничтожить. Еще тогда, когда мы в молодые годы играли в кости, и груды золота одна за другой с его стороны быстро переходили на мою, он стоял угрюмый с деланным хладнокровием, и его душу пожирала горькая досада больше на мое счастье, чем на свою потерю. Еще вспоминаю я горящий взгляд его и особенную бледность, когда мы на одном общественном празднестве при многотысячной толпе зрителей состязались в стрельбе. Он меня вызвал, и два народа стояли и смотрели; испанцы с нидерландцами бились об заклад. Я его одолел; его пуля прошла мимо, моя попала; громкий дружественный клич моих прорезал воздух. Теперь его выстрел попадает в меня. Скажи ему, что я это понимаю, что я знаю его, что мир презирает всякий знак победы, которого домогается себе на утеху мелкая душа. А ты, если возможно сыну отойти от отцовского обычая, привыкай заранее к стыду, потому что тебе приходится стыдиться того, кого ты хотел бы всем сердцем уважать!

Ф е р д и н а н д. Я слушаю тебя, не прерывая. Упреки твои тяжки, как удары дубины по шлему. Я ощущаю сотрясение, но я вооружен. Ты в меня попадаешь, но не ранишь меня. Мне ощутительна только боль, разрывающая грудь. Горе мое! Горе! Для какого зрелища возрос я! На какое позорище послан!

Э г м о н т. Ты разражаешься жалобами? Что тревожит, что заботит тебя? Не позднее ли раскаяние в том, что ты принес постыдную присягу твоей службе? Ты так юн и такой счастливой наружности. Ты был ко мне так доверчив, так дружелюбен. Пока я видел тебя, я примирялся с отцом твоим. И так же притворно, более притворно, чем он, заманиваешь ты меня в тенета. Ты гнусный человек! Кто ему верит - верит на свой страх, но кто опасался понадеяться на тебя? Ступай! Ступай! Не похищай у меня немногие мгновения! Ступай! Дай мне собрать себя, забыть весь мир и прежде всего тебя!

Ф е р д и н а н д. Что я скажу тебе? Стою, смотрю на тебя и не вижу тебя, и не чувствую себя. Нужно ли мне оправдываться? Нужно ли уверять тебя, что я только слишком поздно, только под самый конец узнал намерения отца, что я насильственно, как орудие действовал его волей? Что в том, какое мнение составишь ты обо мне? Ты погиб, а я, несчастный, только стою здесь, чтобы тебя ободрять, чтобы тебя оплакивать.

Э г м о н т. Что за непостижимый голос, что за нежданная отрада встречает меня на пути к могиле? Ты, сын моего первого, моего едва ли не единственного врага, ты сожалеешь обо мне, ты не в числе моих убийц? Скажи! Говори! За кого принимать мне тебя?

Ф е р д и н а н д. Бесчеловечный отец! Да, я узнаю тебя в этом приказании. Ты знал сердце мое, взгляды мои, за которые так часто попрекал ты меня, как за наследство нежной матери. Чтобы сделать подобным себе, послал ты меня сюда. Увидеть этого мужа, на краю разверстой могилы, во власти насильственной смерти понуждаешь ты меня, чтобы испытал я глубочайшую боль, чтоб я глух стал к любой судьбе, стал бесчувствен решительно ко всему, что бы со мной ни случилось.

Э г м о н т. Я изумлен! Возьми себя в руки! Остановись! Говори как мужчина.

Ф е р д и н а н д. О, быть бы мне женщиной! Чтобы мне могли сказать: "Что тебя беспокоит? Что с тобой?" Назови мне большую, ужаснейшую беду, сделай меня свидетелем более страшного деяния - и я поблагодарю тебя, и я скажу: "Что было? - Ничего".

Э г м о н т. Ты как потерянный. Где ты?

Ф е р д и н а н д. Позволь безумствовать этим страданиям! Позволь мне безудержно горевать! Я не хочу казаться стойким, когда все во мне рушится. Тебя я должен видеть здесь? Тебя? Это - безумие! Ты не понимаешь меня? Да разве ты должен понять меня? Эгмонт! Эгмонт! (Бросается ему на шею.)

Э г м о н т. Открой же мне тайну!

Ф е р д и н а н д. Никакой тайны нет.

Э г м о н т. Отчего так глубоко тревожит тебя судьба чужого тебе человека?