Иоганн Вольфганг фон Гёте

Эгмонт (Перевод Верховский) - страница № 3

З у с т. Ну, старик, скажи и ты свое здравие.

Р у н с у м. Старые солдаты! Все солдаты! Война да здравствует!

Б у и к. Здорово, старина! Все солдаты! Война да здравствует!

Е т т е р. Война, война! Понимаете ли вы, что накликаете? Очень просто, что это легко у вас с языка срывается, а каково солоно от этого иным приходится, я и высказать не могу. Целый год слушать барабанный бой и только и слышать, что там прошел отряд, а там другой, как они перешли такую-то возвышенность и стали у такой-то мельницы, сколько времени оставались тут, сколько там, и какой был натиск, и как одни побили, другие побиты, - так что никак не разберешь, кто взял верх, кто понес урон. Как взят такой-то город и граждане перебиты, и каково пришлось бедным женщинам и невинным детям. Всюду беда и страх, и всякую минуту мысль: "Вот они идут! И нас ожидает то же!"

З у с т. Поэтому и нужно всегда уметь каждому гражданину владеть оружием.

Е т т е р. Да, особенно тому, у кого жена и дети. Оттого-то мне приятнее слышать о солдатах, чем их видеть.

Б у и к. Ведь я могу на это обидеться.

Е т т е р. Не о вас это сказано, земляк. Только избавившись от испанских гарнизонов, мы отдышались.

З у с т. А что, тебе, верно, туго от них пришлось?

Е т т е р. Вот языком треплет!

З у с т. А сурова была их стоянка у тебя?

Е т т е р. Помалкивай!

З у с т. Они вытурили его из кухни, из погреба, из комнаты, из постели.

Смеются.

Е т т е р. Глупая голова!

Б у и к. Не ссорьтесь, господа! Неужели солдату приходится призывать к миру? Ну не хотите слушать никаких наших разговоров, так провозглашайте ваши заздравия мирных граждан.

Е т т е р. От этого мы не прочь. Безопасность и покой!

З у с т. Порядок и свобода!

Б у и к. Отлично! Этому мы рады!

Чокаются и весело повторяют слова, но таким образом, что

один вызывает другого, и получается нечто вроде канона.

Старик вслушивается и под конец присоединяется к ним.

В с е. Безопасность и покой! Порядок и свобода!

ДВОРЕЦ ПРАВИТЕЛЬНИЦЫ

Маргарита Пармская в охотничьем наряде.

Придворные, пажи, слуги.

П р а в и т е л ь н и ц а. Отменить охоту. Сегодня я не еду. Сказать Макьявелю, чтобы явился ко мне.

Все уходят.

Мысль об этих страшных событиях не дает мне покою! Ничто не может меня занять, ничто не может рассеять. Все передо мною эти картины, эти заботы. Теперь король скажет, что это - последствия моей доброты, моей снисходительности. А все же совесть моя каждую минуту говорит мне, что я делала так, как всегда полезнее, всего лучше. Неужели мне должно было с самого начала бурею гнева раздуть и разлить вокруг этот пожар? Я надеялась, что окружу его, что он погаснет сам собой. Да, все, что я сама себе говорю, все, в чем я глубоко уверена, оправдывает меня перед самой собою; но как воспримет это брат мой? Нельзя отрицать, что задор чужеземных учителей растет со дня на день. Они ругались над нашей святыней, они расшатывали неповоротливую мысль простонародья и вели его на путь сумасбродства. Нечестивые души смешались с возмутителями, и совершились ужасные дела, о которых страшно подумать и о которых теперь именно я обязана известить двор как можно скорее, пока не предупредила меня общая молва, чтобы король не подумал, что от него хотят скрыть нечто худшее. Я не вижу никакого способа, ни сурового, ни мягкого, отвести беду. О, что такое мы, великие мира, на морском гребне человечества? Мнится нам, что мы им властвуем, а оно швыряет нас вверх и вниз, взад и вперед.

Макьявель входит.

П р а в и т е л ь н и ц а. Составлены ли письма к королю?

М а к ь я в е л ь. Через час благоволите их подписать.

П р а в и т е л ь н и ц а. Достаточно ли обстоятельно написали вы доклад?

М а к ь я в е л ь. Обстоятельно и подробно, как то любит король. Я излагаю, как сначала в Сент-Омере возникло иконоборческое неистовство. Как яростная толпа, запасшаяся палками, топорами, молотками, лестницами, веревками, сопровождаемая малой кучкой вооруженных, сперва врывалась в часовни, в церкви, в монастыри, изгоняла людей богобоязненных, взламывала запертые ворота, все ниспровергала, опрокидывала алтари, разбивала статуи святых, губила все иконы, все, что только находила священного и освященного, - все громила, рвала, растаптывала. Как, подвигаясь дальше, толпа разрасталась, как жители Иперна отворили перед нею ворота. Как она с неимоверною быстротой разорила собор, сожгла библиотеку епископа. Как громадная лава людей, охваченная тем же безумием, разлилась по Менину, Комину, Фервику и Лиллю, нигде не встречая отпора, и как в одно мгновение ока почти по всей Фландрии этот чудовищный заговор обнаружился и осуществился.

П р а в и т е л ь н и ц а. Ах, как снова мне больно, когда опять слушаю этот рассказ! И к этому присоединяется ужас, что бедствие будет все разрастаться и разрастаться. Скажите, что вы об этом думаете, Макьявель?

М а к ь я в е л ь. Не гневайтесь, ваше высочество, ежели мысли мои представятся столь подобными химерам. И хотя вы постоянно бывали довольны моею службой, но редко благоволили пользоваться советами моими. Часто в шутку изволили вы говорить: "Ты слишком далеко глядишь, Макьявель! Тебе бы быть историком. Кто действует, должен озабочиваться ближайшим". И все же не рассказал ли я заранее этой истории? Не видел ли я вперед всего, что случилось?

П р а в и т е л ь н и ц а. Я тоже многое предвижу, чего изменить не в силах.