Иоганн Вольфганг фон Гёте

Эгмонт (Перевод Верховский) - страница № 4

М а к ь я в е л ь. Скажу лишь одно слово вместо тысячи возражений. Вам не подавить нового учения. Допустите существование его последователей, отделите их от верных католической церкви, дайте им храмы, введите их в общий гражданский порядок, но ограничьте их - и вы сразу возмутителей приведете к спокойствию. Всякие другие средства тщетны - и вы ввергнете страну в разорение.

П р а в и т е л ь н и ц а. Разве забыл ты, с каким отвращением брат мой отверг самый мой вопрос, нет ли возможности терпимо отнестись к новой вере? Разве забыл ты, что в каждом письме своем он внушает мне ревностнейшее оберегание истинной веры? Что он и мысли не допускает о восстановлении мира и единения - ценою религии? Не содержит ли он сам, в провинциях, неизвестных нам шпионов для распознавания тех, кто склонен к новому образу мыслей? Не называл ли он нам, к нашему изумлению, и такого-то и такого-то из близко к нам стоящих, кто втайне предался ереси? Не предписывал ли он суровости и проницательности? И я должна проявить мягкость, я должна склонять его к потворству и терпимости? Неужели я не потеряла бы его доверенность, его доброе мнение?

М а к ь я в е л ь. Я знаю очень хорошо: король повелевает, король доводит до вашего сведения свои замыслы. Вы должны восстановить спокойствие и согласие путем мероприятия, которое еще более раздражит умы, которое неминуемо раздует пожар войны по всем местам. Обдумайте, что совершаете вы. Крупнейшие купцы вовлечены в движение, дворянство, народ, солдаты. К чему упорно стоять за свой образ мыслей, когда все вокруг нас меняется? Когда бы какой-нибудь добрый дух смог внушить Филиппу, что пристойнее королю править гражданами двух вероисповеданий, нежели при посредстве одной части уничтожать другую!

П р а в и т е л ь н и ц а. Ни слова больше об этом! Я отлично понимаю, что политика редко в состоянии соблюдать честность и верность, что она вытравляет из сердца прямоту, добросердечие, сговорчивость. В делах мирских это, к сожалению, даже слишком верно. Но неужто нам и с богом забавляться так же, как между собою? Неужто нам оставаться равнодушными к своему испытанному вероучению, за которое столь многие принесли в жертву жизнь свою? Неужели должны мы променять его на пришлые, безвестные, противоречивые новшества?

М а к ь я в е л ь. Только по этой причине не думайте обо мне хуже, чем до сих пор.

П р а в и т е л ь н и ц а. Знаю тебя и верность твою и допускаю, что можно быть добропорядочным и рассудительным человеком, даже и сбиваясь с прямой лучшей дороги к спасению души своей. Есть еще, Макьявель, и такие люди, которых приходится мне и почитать и порицать.

М а к ь я в е л ь. Кого вы имеете в виду?

П р а в и т е л ь н и ц а. Должна признаться - Эгмонт сегодня до самой глубины души взволновал меня.

М а к ь я в е л ь. Каким поступком?

П р а в и т е л ь н и ц а. Все той же обычной беспечностью и ветренностыо. Я получила ужасное известие, когда шла из церкви, сопровождаемая многими и среди них Эгмонтом. Я не могла скрыть своей скорби, вслух жаловалась и воскликнула, обращаясь к нему: "Смотрите, что происходит в вашей провинции! Это допускаете вы, граф, на которого король во всем положился?"

М а к ь я в е л ь. И что же он ответил?

П р а в и т е л ь н и ц а. Как будто это были пустяки или совсем постороннее дело, он возразил: "Только бы нидерландцев успокоили в отношении их гражданского устройства, а прочее легко уладится!"

М а к ь я в е л ь. Пожалуй, он сказал как нельзя более умно и умеренно. Какое может явиться и оставаться доверие, когда нидерландцу ясно, что дело тут больше касается его недвижимости, чем его блага и спасения? Разве новые епископы больше душ спасли, чем проглотили жирных приходов? Да еще они по большей части чужеземцы. Правда, наместнические моста пока что удерживались за нидерландцами, но разве не очевидно, что испанцы жадно стремятся на эти места? Как не предпочесть народу, чтобы им правили по его обычаям и свои люди, чем иностранцы, которые прежде всего стараются в новой стране сделаться собственниками на чужой счет, которые приносят с собой свои мерки и властвуют сурово и без всякого снисхождения?

П р а в и т е л ь н и ц а. Ты становишься на сторону противников?

М а к ь я в е л ь. Сердцем, конечно, нет, но я хотел бы получить возможность и разумом быть целиком на нашей.

П р а в и т е л ь н и ц а. Если так, то, по-твоему, выходит, что мне следовало бы в их пользу отказаться от правления: ведь Эгмонт и принц Оранский питают великую надежду завладеть моим местом. Когда-то они были соперниками; теперь соединились против меня, теперь они стали друзьями, неразлучными друзьями.

М а к ь я в е л ь. Небезопасная пара!

П р а в и т е л ь н и ц а. Сказать откровенно, я боюсь принца Оранского и мне страшно за Эгмонта. Не о хороших делах думает принц Оранский. Замыслы его вдаль простираются; он скрытен; как будто все принимает, никогда не возражает и с глубочайшей почтительностью, с великой осторожностью делает, что ему угодно.

М а к ь я в е л ь. Напротив того, Эгмонт открыто идет твердым шагом, как будто мир ему принадлежит.

П р а в и т е л ь н и ц а. Он так высоко несет голову, словно не парит над ним царственная десница.

М а к ь я в е л ь. Взоры всего народа устремлены к нему, и сердца ему привержены.

П р а в и т е л ь н и ц а. Никогда он не избегал находиться у всех на виду, как будто никто не может потребовать у него отчета. И к тому же он носит имя Эгмонта. Он радуется, что его называют граф Эгмонт, словно ему не хотелось бы забыть, что предки его были владетельными князьями Гельдерна. Почему не называется он принцем Гаврским, как ему подобает? Для чего это? Не хочет ли он вернуть значение своим утраченным правам?