Иоганн Вольфганг фон Гёте

4. Первые десять лет жизни Гете в Веймаре (1775-1786) Часть 2

Гёте весь погрузился в кипучую, неустанную деятельность. То он объезжает с герцогом страну, стараясь выяснить нужды населения и поднять те или другие отрасли промышленности, то сидит упорно в своем загородном домике и учится рисованию под руководством придворного живописца Крауса, то устраивает спектакли и пишет пьесы для веймарского театра, то предпринимает или продолжает обширные поэтические и беллетристические труды, каковы "Ифигения", "Эгмонт", "Вильгельм Мейстер". В июне 1777 года его глубоко поразила печальная весть о смерти сестры Корнелии. В сентябре приехал Мерк, который застал Гёте и герцога в Эйзенахе. Мерк вынес очень хорошее впечатление о герцоге и его отношениях с Гёте. "Лучше всего здесь герцог,- писал он,- о котором ослы распустили молву как о слабом человеке, между тем как он обладает железным характером. Из любви к нему я сделал бы то же самое, что делает для него Гёте". В ноябре и декабре Гёте совершил, инкогнито и совершенно один, поездку в горы Гарца, отчасти для того чтобы ближе ознакомиться с горным делом и возобновить горные работы в Ильменау, отчасти же чтобы на некоторое время освежить себя полным уединением. Поэтическим плодом этой поездки была прелестная ода "Зимняя поездка на Гарц".

В том же духе шла жизнь Гёте и в следующем году, который ознаменовался только одним более или менее выдающимся событием - поездкой с герцогом через Лейпциг в Берлин и Потсдам - резиденцию Фридриха Великого. Поэту не понравился Берлин, а еще менее люди, окружавшие Фридриха. "В Пруссии,- пишет он Мерку,- я не проронил ни одного слова, которое не могло бы быть напечатано, за что меня и расславили гордецом и т.п... В Берлине мы пробыли несколько дней, и я смотрел на все с любопытством, как ребенок смотрит в ящик с редкостями... Видел я близко и старого Фрица, любовался его золотом, серебром, мрамором, обезьянами, попугаями и слышал, как рассуждали о великом человеке его собственные бездельники".

В 1779 году Гёте был занят государственными делами еще более, чем в предыдущие годы, так как на него возложили председательство в двух комиссиях: военной и путей сообщения,- "два новых отвратительных обстоятельства", как выражался он в минуты раздражения. Поэт вполне добросовестно относился к новым своим обязанностям: участвовал во всех заседаниях комиссий, ездил ревизовать дороги, следил за производством рекрутского набора. Сознание добросовестного исполнения трудной и неприятной работы доставляло ему чувство полного удовлетворения: он считал свои свободные часы как бы заслуженной наградой за труд и с удвоенной энергией отдавался в эти часы своему настоящему призванию. Результатом таких отрадных досугов была первая (прозаическая) обработка "Ифигении в Тавриде", оконченная в конце марта, а в апреле поставленная на сцене вновь устроенного театра, причем Гёте играл Ореста, принц Константин - Пилада, Ифигению - Корона Шретер и Тоаса - Кнебель. Пьеса имела большой успех, в особенности хорош был сам Гёте в исполняемой им роли. "Я никогда не забуду,- пишет Гуфеланд, присутствовавший на этом спектакле,- того впечатления, которое производил Гете в роли Ореста. Казалось, что я вижу перед собою Аполлона. Нигде еще не было такого соединения физической и духовной красоты, как в лице Гёте".

Осенью наш поэт предпринял вместе с герцогом путешествие в Швейцарию, инкогнито и не уведомив двор о своем отъезде, к немалому удивлению и досаде придворного общества. Инкогнито, впрочем, разоблачилось уже в Касселе, где наши путешественники познакомились со знаменитым мореплавателем Форстером. Из Касселя они поехали во Франкфурт, где прогостили несколько дней в доме родителей Гёте, к великой радости матери поэта, в то время как старик отец отнесся к этому почетному посещению довольно равнодушно. Продолжая путешествие, Гёте в Шпейере покинул герцога на некоторое время и поехал один в Зезенгейм, чтобы еще раз повидать Фридерику и "воскресить пред собою часть своей жизни". Приехав вечером 25 сентября в памятную его сердцу деревушку, он нашел всю семью пастора в сборе. Добрые люди были от души рады неожиданному посещению того, кто оставил им по себе столько воспоминаний - и светлых, и печальных. Ни от Фридерики, ни от родных ее Гёте не услышал ни одного намека на огорчение, которое он им причинил: все обращались с ним просто и приветливо, как с обыкновенным старым знакомым. Поэт уехал от них примиренный и успокоенный. На следующий день он возвратился к герцогу и около полудня прибыл в Страсбург, где побывал в семействе Тюркгейм и видел свою бывшую возлюбленную Лили, которая была уже более года замужем. Здесь его также приняли очень дружелюбно; он остался у Тюркгеймов обедать, затем провел у них вечер и в ясную лунную ночь уехал к герцогу. От привязанностей к Фридерике и к Лили теперь оставалось в душе его лишь светлое, спокойное воспоминание. "Образы моих далеких друзей и судьба их,- писал он г-же фон Штейн,- восстают в душе моей, подобно картине страны, на которую смотришь с высокой горы или с высоты птичьего полета". Проезжая далее через Эммединген, Гёте посетил могилу своей нежно любимой сестры. Затем путешествие продолжалось через Фрейбург, Базель, Берн в разные живописные местности Швейцарии (водопад Штауббах, Юра, долина Шамуни, Фирвальдштедтерское озеро), а оттуда в Цюрих к Лафатеру, с которым Гёте очень хотел повидаться, несмотря на усилившееся с течением времени различие в их философских и религиозных воззрениях. Благодаря сдержанности обоих друзей свидание прошло благополучно, без резких споров. Посетив Боденское озеро и Рейнский водопад, путешественники отправились в Штутгарт, где их радушно принял герцог Карл Виртембергский. Гёте и герцог Веймарский приглашены были, между прочим, на торжественный акт в Военной академии, где они присутствовали при раздаче наград студентам, в числе которых находился и Шиллер, тогда еще неизвестный юноша, в будущем соперник и лучший друг нашего поэта. Посетив затем владетельных особ в Карлсруэ, Дармштадте и Гамбурге, путешественники 13 января 1780 года вернулись в Веймар.

Только что описанное нами второе путешествие в Швейцарию знаменует собой важный момент в жизни Гёте: оно стоит как раз на рубеже его молодости и зрелого возраста. Вступив в 1780 году в четвертое десятилетие своей жизни, Гёте как бы оглядывается на свое прошлое, всматривается в самого себя и решает беспощадно подавить в себе все, что казалось ему вредным или недостойным. Беспорядочность в обыденной жизни, неукротимость желаний, отсутствие системы в занятиях и предприятиях - все это кажется ему заслуживающим резкого порицания, все это он считает необходимым исправить. В нем начинает пробуждаться дух сурового порядка и строгой систематизации, унаследованный от отца, и все более и более обуздывается смелая, непосредственная фантазия - прямое наследство матери. Нельзя, конечно, утверждать, что эта перемена резко проявилась в Гёте после швейцарского путешествия: и ранее обозначались уже в нем признаки внутреннего переворота. Они сказывались в отчуждении его от людей, в сдержанности и замкнутости, за которую, как мы видели, его упрекали уже во второй год его веймарской жизни; эта же перемена сказывалась отчасти и в его произведениях, которые обнаруживают резкое уклонение от духа эпохи "Бури и натиска", примером чего может служить "Ифигения", написанная в строгом и спокойном античном стиле. Но после путешествия в Швейцарию изменение его характера становится очевидным; он вносит в свою жизнь строгий порядок, удерживается от всяких сильных душевных движений, становится весьма умеренным в употреблении спиртных напитков - словом, всячески старается сделаться полным господином самого себя.

Подобная же перемена стала заметна и в герцоге, который начал обнаруживать все более и более сдержанности и самообладания.

1780 год прошел в напряженной деятельности. Кроме государственных занятий, неизбежного участия в придворных приемах и торжествах, Гёте занимался минералогией, на которую он поневоле обратил внимание при ознакомлении с горным делом, и написал ряд произведений в стихах и прозе: первую часть "Писем из Швейцарии", вольную переработку комедии Аристофана "Птицы", прелестную оду "Моя богиня" и другие стихотворения. Также начал он писать своего "Tacco".

Остальные годы рассматриваемого нами периода (1780-1786) протекли среди такой же кипучей деятельности на поприщах государственной службы, искусства и науки. За усердное исполнение многосторонних служебных обязанностей герцог возвел его в дворянство и поручил ему председательствовать в Государственном совете. Это повышение последовало вскоре после смерти отца нашего поэта (он умер в конце мая 1782 года), но вряд ли особенно обрадовало бы старика, который не был вполне доволен родом карьеры, избранной его сыном. Вследствие усиления своей официальной деятельности Гёте принужден был покинуть загородный дом и переехать в Веймар. Наряду с официальными занятиями шло изучение естественных наук, которыми Гёте увлекался все более и более. Он ревностно продолжал свои минералогические и геологические наблюдения и предпринял еще две поездки на Гарц (осенью 1783 и 1784 годов); к этим занятиям присоединились анатомические, а также и ботанические исследования. По части анатомии он интересовался преимущественно остеологией (учением о костях), которую стал изучать под руководством профессора Лодера в Иене. Остеологические исследования привели его к блестящему открытию в области сравнительной анатомии: он нашел, что межчелюстная кость, которую считали исключительной принадлежностью животных, встречается иногда и у человека. Ботанические занятия были начаты им лишь в 1785 году. Литературными произведениями этот период довольно обилен: сильно подвинулась вперед обработка "Tacco", почти закончен "Эгмонт", написано шесть книг "Вильгельма Мейстера", драматический отрывок "Эльпенор", фарс "Шутка, коварство и месть" и целый ряд стихотворений, крупных и мелких (в том числе много антологических), так что в 1786 году был совершенно готов обильный материал для первых четырех томов собрания сочинений нашего поэта, предпринятого книгопродавцем Гешеном в Лейпциге. Всего Гёте предполагал напечатать восемь томов, за которые он должен был получить гонорар в две тысячи талеров.

Как ни старался Гёте найти душевное равновесие среди своих многочисленных и разносторонних работ,- это не удалось ему в той мере, как он надеялся. Увеличение официальных обязанностей сильно тяготило его: в глубине души он чувствовал себя лишь поэтом и мыслителем, и роль первого министра, которую ему приходилось играть в такие сравнительно молодые годы, становилась ему все более и более неприятна. Сильного напряжения достигло это чувство тяготы и недовольства уже в 1783 году, когда у герцога родился сын - наследный принц Веймарский. Этот год вообще был поворотным годом в жизни веймарского двора, так как и герцог со времени рождения сына стал сдержаннее и спокойнее, чем когда-либо. Уйдя совершенно в самого себя, сделавшись до крайности молчаливым и несообщительным, Гёте лелеял мечту сбросить придворные узы, почувствовать себя на долгий срок вольной птицей, отдаться всецело тому, к чему влекло его внутреннее стремление: поэзии и изучению природы. Эти мечты об отдыхе и свободе, страстное стремление служить исключительно своему истинному призванию нашли себе выражение в балладе "Певец" и в бессмертном небольшом стихотворении "Горные вершины" (превосходно переведенном на русский язык Лермонтовым). Все более и более созревало в нашем поэте намерение надолго уехать из Веймара,- и целью этого бегства представлялась ему Италия, на которую он с детства привык смотреть как на обетованную страну искусства. В конце концов стремление туда превратилось в нем, по собственному признанию поэта, в настоящую болезнь; насколько велико было оно, ясно показывает знаменитая песня Миньоны "Ты знаешь ли край, где лимоны цветут...", написанная, по-видимому, незадолго перед отъездом в Италию.

В 1785 году Гёте предпринял, отчасти с геологической, отчасти с гигиенической целью, путешествие в Карлсбад. Лечение минеральными водами и тамошнее общество понравились поэту, и в конце лета 1786 года он вторично поехал в Карлсбад, но уже с затаенной целью отправиться оттуда в более далекое путешествие. Неожиданно для всех он уехал из Карлсбада, совершенно один, с походной сумкой через плечо, в три часа утра 3 сентября, отправив лишь прощальное письмо герцогу, в котором просил себе отпуск на неопределенное время.